Кому можно его рекомендовать? В свете недавних дискуссий должен сказать, что далеко не всем, а только
1) тем, кто любит читать китайские новеллы в хорошем переводе. Да, хороший перевод китайских новелл – это такой же редкий зверь, как единорог, но этот текст как раз единорог и есть, по многим причинам.
2) тем, кто дрочит на эксперименты в стилизации, я вот как раз дрочу вприсядку, и с первой же вступительной главки словил феерический оргазм, как какая-нибудь неукротимая маркиза в объятиях Жоффре де Пейрака.
Эта главка – практически образец того, как надо передавать древнекитайцев на русском языке, если, конечно, вы вообще решили этим заморочиться. С одной стороны, перед нами, несомненно, древние китайцы, и рукава у них развеваются «на целый чи», а не какие-то там дюймы или локти. Но подобные слова рассыпаны с точным чувством меры; в конце концов, и без примечаний ясно, что речь идет о длине; на поясе у героя висит именно цзянь, и это так же важно, как если бы у западного персонажа висела шпага, или палаш, или сабля, а не просто меч; Пэнлай, Ли Тегуай – я в душе не ебу, кто это такие, но поскольку из саммари знаю, что в этом АУ Линь Чэнь – небожитель, то запросто могу и без гуглежа вникнуть, о чем речь. Линь Чэню, кстати, очень идет роль undercover-небожителя.
Значит, это с одной стороны, а с другой – от такого начала неуловимо веет классической русской литературой, чем-то наподобие
Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…
Конечно, автору не удалось на протяжении всего текста выдержать этот идеальный баланс и интонацию, и он практически сразу принялся пересаливать древнекитайцами, особенно в прямой речи
– Небеса пролились благодатью, раз ты наконец–то нашел время посетить меня в моем скромном жилище и позаботиться о моем здоровье. Я буду рад отложить любые дела и предаться наедине вольной и радостной беседе.
– Если мой друг, презрев все прочие дела, навестил меня, следует отложить занятия и выслушать его со всем тщанием, – осторожно сказал Мэй Чансу.
Повествование, которое сперва очень сильно цепляет завязкой, буксует в этих тяжеловесных диалогах Мэй Чансу и Линь Чэня, и интерес начинает гаснуть еще и потому, что пейринг-то у нас не между ними, а у Чансу с Цзинъянем, который в второй главе текста получает камео исключительно для того, чтобы поебаться с Мэй Чансу. Что, разумеется, хорошо, но с другой стороны выглядит именно как рейтинговая вставка для оживляжу. Что бы потерял сюжет без нее? Да ничего.
Но нца сама по себе интересная потому, что это как раз-таки стилизация под всякие «цветы корицы», то есть китайскую порнографическую прозу, и я щитаю, что автору в целом удалось. (Нужно отметить, что Мэй Чансу находится под воздействием даосской виагры, позаимствованной у Линь Чэня, «волшебная пилюля» - это оно.)
▼длинная цитата⬍
Глаза Цзинъяня потемнели от желания. Изящный советник Мэй Чансу никогда не высказывал своих намерений так грубо и прямо, да и на ложе бывал не огонь, скорее походя своими повадками на застенчивую деву. Но волшебная белая пилюля уже запустила круг превращений в его теле, и сегодня ночью он собирался взять от этого тела все. Так что вскорости на Чансу совершенно бесстыдно не осталось не единой нитки, и он оплел своего друга руками и ногами, радуясь своему изрядному росту и длинным конечностям, и без стеснения подставился.
Уж если он собирался покинуть Цзинъяня и оставить по себе только память, пусть это будет память не об осторожном и хитром советнике, но о муже пылком и лихом, ведомом любовью и одолевшем недуг. Или хотя бы искренне уверенном, что одолел. Сумеет ли Линь Чэнь придать его неотвратимой гибели видимость смерти от ран, а не от болезни, он пока не знал, но знал точно, что на коленях станет умолять небесного посланца о такой милости.
Потом. Всё потом. Сейчас он умом и телом отдавался иному сражению. Принимал разящие удары и вырывал ответные стоны; трепетал, как флажок на конце копья; поддавал задницей, как норовистая лошадь, и пришпоривал Цзинъяня пяткой по пояснице, точно нетерпеливый всадник; выгибался, чтобы тому было удобнее таранить его ворота, и безжалостно царапал ему спину. Цзинъянь тоже был неумолим. Когда Чансу все же охнул, оттого что старший брат сложил его мало не пополам и своим копьем достал чуть не до солнечного сплетения, тот замер, стискивая его в объятиях, поцеловал в мокрый от пота висок и сказал только:
– Если бы ты не молчал два года, точно отшельник, давший обет не размыкать уст, мы бы теперь не жадничали до каждой крохи объятий. Так что терпи!
И продолжил свое восхитительное занятие.
Ставлю 8 баллов из 10, минус два балла за солнечное сплетение, это уже перебор, имхо.
Итак, хапанув волшебной пилюли, продлевающей жизнь и придающей сил не только на ложе страсти, Мэй Чансу с Линь Чэнем отправляются на войну, а Цзинъянь провожает их со стен столицы, аки Ярославна. Все идет хорошо, пока Мэй Чансу не пронзает бандитская пуля, он немножко умирает, но ненадолго, потому что Линь Чэнь воскрешает его в виде цилиня.
Мэй Чансу очень недоволен:
– Нет, в животное! С хвостом, шерстью и копытами! – выдохнул Мэй Чансу, когда его запасы брани иссякли. Все предания сходились на том, что цилинь – благодетельное создание, но сейчас он ощущал в себе неукротимую жажду кого-нибудь разорвать на клочки, и останавливало его лишь то, что Линь Чэнь был для него неуязвим. – Да лучше бы ты дал мне умереть пусть мучительной, но почетной смертью, ты, гуев естествоиспытатель! У тебя язык втрое длиннее, чем твои волосы!
А я к нему присоединяюсь, потому что, уважаемый автор, предупреждать о таком надо. У меня, может, с детства травма от слишком рано прочтенного «Золотого осла». В голову сразу полезли нехорошие мысли о том, какова может быть дальнейшая нца при таком раскладе. К счастью, автор спешит успокоить слабонервных:
– Вы оба друг друга стоите, – покачал головой господин, наделенный правом казнить и миловать. – Будь по-вашему. Раз в семь дней, на то время, пока на небе стоит луна, Мэй Чансу станет выглядеть как человек.
Фух, от сердца отлегло. Однако без кринжатины все равно не обошлось.
Значит, Линь Чэн с цилинем шляются по стране, выполняя всякие цилиньи обязанности, но при этом небожитель использует его для того, чтобы брюхатить невинных дев.
– Хвастун. Только не говори, что все твое поведение со мною бескорыстно и благодетельно. Или это не ты подманивал на меня девиц?
– Подумаешь, это и было-то это всего несколько раз!
– Три раза. И это за последние две луны, – поправил Мэй Чансу неуступчиво.
Линь Чэнь хлопнул себя ладонями по бедрам и с удовольствием рассмеялся.
– Не жадничай, Чансу! Разве от тебя убудет, если дева на тебя поглядит, такого прекрасного? А кое-кто попроще верит, что ребенок, зачатый под присмотром цилиня, будет отмечен удачей. Очень полезное поверье!
Охуенчик. Я бы обошелся без этой информации.
Тем временем диалоги становятся все длиннее и однообразнее, а событий происходит все меньше. Мэй Чансу рвется к Цзинъяню в столицу, но ему туда нельзя, потому что нельзя. Но потом резко становится можно, и даже нужно, и парочка отправляется во дворец.
А все дело в том, что императрица (жена Цзинъяня) рожает. Линь Чэнь принимает роды, а Цзинъянь ведет с цилинем беседы, между делом поглаживая его по шерстке, отчего меня все-таки малость перекосоебливает. Каюсь, фиалочен и слаб.
Ребеночек рождается благополучно, цилинь с Линь Чэнем остаются жить во дворце. Инкогнито свое Мэй Чансу сперва не раскрывает, резонно подумав, что воскресать еще раз – это как-то уж совсем пиздец. Но вот наступает седьмой день, когда он превращается в человека, а потрахаться-то надо, так что на хер резоны. В человеческом облике он прокрадывается к Цзинъяню в спальню и вываливает ему все как есть. Цзинъянь такой: ну ладно, давай ебаться. И поеблись.
Так у них дальше и поехало. Шесть дней в неделю Цзинъянь (я надеюсь) ограничивался расчесыванием шерсти:
– Странно, – задумчиво протянул Мэй Чансу и лег на бок, подставляя гребню длинную шерсть. Когда у Цзинъяня бывали заняты делом руки, то и его голова легче следовала строгой дисциплине рассуждений, а не чувствам. А говорить с ним про Линь Чэня следовало с ясным разумом.
– Что странно? Что император самолично тебя вычесывает? – с деланным возмущением поддразнил его Цзинъянь и тут же принялся за дело.
– Так не козу же, цилиня! Ладно, буду должен и расчешу тебе волосы на ночь, пойдет?
До лунной ночи и долгожданного превращения оставались сутки, но Цзинъянь уже глядел на него влажно и нежно при всяком упоминании грядущего свидания. Сейчас он быстро кивнул и снова заскользил по шерсти серебряным гребнем. На гребень пошел драгоценный металл, не украшенный ни костью, ни перламутром, ни перьями зимородка, ни каким еще изыском из некогда живого создания, и это приятно ощущалось на коже покалывающей волной прохлады.
Днем цилинь работает государственным советником, и ближе к финалу нас ждет небольшой вотэтоповорот, заявленный еще в шапке, который по-прежнему трагически утопает в бесконечных диалогах. Автор так же многословен, как и его герои, и тексту это сильно вредит. На десерт мы получаем еще одну постельную сцену, и в эпилоге все пьют чай с конфетами, алюминь.
Однако ж по-любому это шорт, а если б автор выжал из текста всю воду, вспомнив про то, что это не драматургия, а совсем другой жанр, я б ему и личного Оскара отдал, не пожлобился бы.