Безжалостная белизна, сколько хватало глаз, и ничего, кроме неё. За каждый вдох приходилось бороться с колючим воздухом; каждый шаг требовал стократных усилий — ноги вязли в снегу, на ботинках намерзал лёд. Он так устал, так страшно устал, и его колотило, и не было в этом мире ни капли тепла.
Он упал, и холод, тяжёлый, будто айсберг, навалился сверху. Теперь точно не подняться.
Марвуд закрыл глаза. Пусть занесёт снегом. Никуда больше не придётся идти.
Что-то коснулось его руки. Он неохотно поднял веки и увидел…
Пингвина.
Точнее, пингвинёнка: большого, неуклюжего и пушистого, похожего на огромный комок пыли из-под кровати. Он закрывал и открывал клюв. Бедняга пить хочет!
Марвуд был готов умереть сам, но как бросить беспомощное существо? Он кое-как поднялся и взял пингвинёнка на руки.
— Пойдём, — прошептал он, чувствуя, что и его собственный язык пересох, а губы потрескались. — Найдём воду.
***
Уитнэйл ворвался в комнату Марвуда и начал метать громы и молнии, как Кронос, которому не выдали очередную порцию сыновей:
— Почему мы до сих пор не завтракали?! Уже час дня! Я умираю от голода! Ты до вечера собираешься валяться, как наложница в гареме?!
С кровати, на которой лежало нечто вроде закутанного в одеяло рогалика, донёсся невнятный стон.
— Да-да, — нетерпеливо заметил Уитнэйл, — твои невероятные страдания, бла-бла, я это уже сто раз слышал. Поднимайся, а то я буду завтракать твоей печёнкой!
Марвуд не ответил. Это было подозрительно. Он, конечно, выглядел как чистая ромашка со своими кудрями и невинными голубыми глазами, но это был лишь фасад: с его красивых губ в форме лука Купидона прыгали те ещё жабы и гадюки, стоило вторгнуться к нему в комнату без стука и предупреждения. В прошлый раз он вообще швырнул в Уитнэйла тяжёлой книгой и заорал: «Сколько раз тебе повторять, сукин ты сын: СТУЧИСЬ!!!».
Уитнэйл подошёл поближе и потыкал рогалик пальцем:
— Эй?
Марвуд наконец высунулся из-под одеяла. Лицо его было бледнее простыней, на щеках горел лихорадочный румянец.
— Дай поспать, — пробормотал он. — Мне плохо.
Потом уронил голову на подушку и закрыл глаза. Уитнэйл коснулся ладонью его лба.
Подозрения подтвердились: у Марвуда был жар.
***
Может, они с пингвином смогут есть снег, и так продержатся? Марвуд зачерпнул горсть снега, но едва коснувшись языка, снег превратился в песок и заскрипел на зубах.
Он поудобнее перехватил пингвинёнка. Хоть и детёныш, тот был тяжёлым и большим. Его голова беспомощно повисла, бусинки глаз затянулись молочно-белой плёнкой, клюв открывался и закрывался.
Он недолго проживёт, если не найти воду. И Марвуд побрёл дальше со своей ношей, дрожа от холода и едва-едва продвигаясь вперёд по бескрайним белым просторам.
***
Уитнэйл понятия не имел, что делать с больными людьми. Сам он последние лет пятнадцать не болел вообще ничем, если не считать периодического похмелья и отходняка от веществ.
А до того?
Он осторожно приоткрыл дверь воображаемого подвала, где держал детские воспоминания. Увидел отцовский ремень и услышал вопль: «Я тебе покажу, как больным притворяться, лентяюга!» (совершенно излишние усилия, по мнению маленького Вивиана, который и без того прекрасно умел притворяться больным — не зря же хотел стать актёром). Ещё вспомнилось, как на первом же году обучения в Харроу один из его одноклассников умер от гриппа.
Уитнэйл захлопнул метафорический подвал, навесил на него метафорические замки и задвинул метафорическим шкафом. Краткая экскурсия была жуткой, но ни капельки не познавательной: хотя отцовский ремень неплохо излечивал притворные недуги в детстве, он не собирался применять то же лечение к реальной болезни соседа. Что же до одноклассника…
Неужели Марвуд тоже может умереть?!
А ему тогда что делать?! Он ведь останется совершенно один!
Уитнэйл выскочил в гостиную и заметался по ней, потом остановился и изо всех сил взъерошил обеими руками волосы. Взболтанные таким образом мозги выдали вариант действий, и он бегом вернулся.
— Вот, выпей, — сказал он, поднося к пересохшим губам соседа фляжку с бренди.
Марвуд разлепил воспалённые веки, выпростал руку из-под одеяла и припал к горлышку. Глотнул — и тут же закашлялся, прижимая руку к груди:
— У… У…
— Уитнэйл? Ты меня зовёшь? — Уитнэйл взял было его за руку, но Марвуд отдёрнулся и прохрипел:
— У… уёбывай отсюда, мудила! Твоих шуточек мне ещё не хватало! Дай хотя бы умереть спокойно!
Он упал на подушку и закрыл глаза, тяжело дыша.
Так он и правда умирает!
Уитнэйл снова выскочил из комнаты, чтобы не тревожить больного, и опять начал метаться по гостиной, как бешеная муха.
Что делают с больными, кроме того, что лупят их ремнём, пока симптомы не пройдут, или игнорируют, как сделали с его одноклассником в Харроу?!
Откуда-то из глубин памяти всплыла картинка из детской книжки (возможно, из подвала просочилось что-то ещё, пока он недоглядел): мальчик, закутанный в одеяла, с термометром во рту, с пачкой аспирина в руках и чашкой чая рядом на ночном столике.
Это уже что-то.
Неметафорически засучив рукава пальто, Уитнэйл принялся за дело.
***
Рот пересох и горел, горело и в груди, но при этом его всё равно трясло от холода. Пингвинёнок тоже был совсем плох, голова его болталась, как у тряпичной куклы, лапки беспомощно повисли.
Марвуд не знал, сколько ещё он сможет идти. Может быть, он свалится и не спасёт ни себя, ни несчастное животное. Или это птица?..
— Птица, — шепнул пингвинёнок.
Марвуд улыбнулся потрескавшимися губами. Значит, он ещё жив. А пока жив, жива и надежда.
***
Уитнэйл посвятил всего себя делу поиска градусника. Однако там, где хранились лекарства, ничего не нашлось. Он перерыл всё в ящиках на кухне и в шкафах гостиной, десятикратно умножив энтропию квартиры, но так и не нашёл того, что нужно. Тогда он с опаской приблизился к раковине, держа наготове свёрнутую газету на случай, если кто-нибудь выскочит, и открыл над ней окно. Там висел градусник. Уитнэйл сполоснул его под краном и решил, что сойдёт.
С аспирином всё было просто. Дальше по списку шли одеяла, их он притащил из своей комнаты.
Но не учёл одного: больной напрочь отказывался от лечения.
— Просил же: оставь меня в покое! — простонал Марвуд, отстраняя от себя его руки. — И это уличный термометр!..
— Какая разница?! — возмутился Уитнэйл. — Этой штукой меряют температуру. Больным меряют температуру. Ты болен, ergo обязан померять температуру этой штукой!
Марвуда почему-то не впечатлил этот безупречный силлогизм:
— Провались ты ко всем чертям!..
— Je te propose un marché, — объявил Уитнэйл, решив, что не даст ему так просто умереть.
В ответ последовало то, что Марвуд считал своим убийственным взглядом — он терпеть не мог, когда Уитнэйл при нём демонстрировал преимущества частных школ над грамматическими — однако этот взгляд и в лучшие времена не впечатлял Уитнэйла, а уж теперь и подавно.
— Можешь не мерять температуру, но прими таблетки.
— Ты всерьёз предлагаешь мне наркотики? СЕЙЧАС?!
Уитнэйл немного подумал и счёл себя оскорблённым. Потом подумал ещё немного и решил, что не время возмущаться. Сначала он спасёт этого идиота от смерти, только потом выскажет, каким испытаниям тот подверг лучшего друга.
— Это аспирин, — сказал он коротко и сдержанно, как полагается настоящему мужчине. Он надеялся, что Марвуд смутится, но тот только недоверчиво осмотрел таблетки и чуть ли не понюхал. Потом всё же проглотил и жадно выхлебал весь стакан воды.
Так он, может, всё это время хотел пить? А почему же не попросил? Вот настолько не доверяет Уитнэйлу?
Эту неприятную мысль он запинал в дальний угол сознания, где уже хранилось множество всякой залитой вином дряни.
Он бросил на постель два одеяла, сверху добавил ещё свой шарф, развернув его во всю ширину; потом — кожаный плащ Марвуда и плед из гостиной, после чего перешёл к проблеме чая.
Сам чай он нашёл сравнительно быстро: в нижнем шкафчике, между банкой гвоздей и кремом для обуви. Наполнить чайник водой и поставить на плиту тоже было в пределах его способностей.
Но вот кружка!..
Уитнэйл огляделся в поисках подходящего кружкозаменителя. Отмёл подсвечник, цветочную вазу и идею отбить горлышко бутылки и заварить чай в ней.
Он перевёл отчаянный взгляд на гнусную гору посуды в раковине, содрогнулся и судорожно сглотнул.
Пусть паршивец только выздоровеет! Пусть только перестанет выглядеть так, будто вот-вот очутится в сумрачном лесу, не пройдя земную жизнь даже до половины! Он узнает всё, всё!!
Уитнэйл сжал кулаки, собираясь с силами, потом натянул розовые резиновые перчатки и ринулся в бой.
***
Марвуд не понимал, как мог так ошибиться. Вокруг него простирался вовсе не лёд и снег, а песок. Бесцветный, сухой и жаркий, он тянулся до самого горизонта и был горячее сковороды. Белые будто кости деревья корчились под безжалостным солнцем, не давая никакой тени.
Пингвинёнок жалобно попискивал, прильнув к его плечу, и у Марвуда не оставалось другого выхода, кроме как снова и снова тащиться, волочиться дальше. Как же он устал, как же он хотел попросту отдохнуть, но надо было идти, идти и идти, не зная, есть ли вообще она — эта его цель…
***
Уитнэйл, бледнее чем обычно и с выражением лица человека, которому довелось повидать такое, что выдержит не всякий, вернулся к Марвуду с кружкой чая и бесцеремонно его растолкал.
— Садись и пей! — заявил он. Марвуд, на лбу которого блестели капельки пота, пробормотал только:
— Не хочу… жарко…
— Жарко?! — взвился Уитнэйл. — Да ты знаешь, что я ради этого чая… Нет уж, ты будешь его пить!
Марвуд застонал и накрыл лицо подушкой.
— Лучше убей меня сразу, чем так мучить, — сказал он, и Уитнэйл, грохнув кружкой о ночной столик, вылетел из его комнаты, как пробка из бутылки шампанского, едва ли не пуская пену от бешенства.
Неблагодарный негодяй! Как можно одновременно быть таким красивым — и таким злобным мелким гоблином?! Ради него человек совершает подвиги, ищет градусник и заваривает чай, а он!.. «Мучить»! …
…
…Несмотря ни на что, ближе к ночи Уитнэйл снова забеспокоился. Днём Марвуду вроде бы полегчало, и он даже разделил с Уитнэйлом обед из ближайшей забегаловки, но вот к вечеру у него снова поднялась температура.
Что, если он всё же умрёт?..
Уитнэйл решил провести ночь у его кровати, принёс книгу, бутылку вина и устроился у ночника, то и дело поглядывая на Марвуда. Однако сосредоточиться на чтении не удавалось: в голову лезли гадкие мысли, и хотя у него был большой опыт в запинывании их куда подальше, сейчас их было слишком много, и они ползли из всех углов.
Что, если Марвуд умрёт, а он, Уитнэйл, не заметит?
Что, если он уже умер?!
Доктора щупают пульс, чтоб проверить, жив ли пациент.
Уитнэйл подвинулся к кровати и нащупал горячую и сухую руку Марвуда. Прижал пальцы к тонкой коже на запястье.
Пульса не было.
— Питер?! Питер!!
Тёмные ресницы Марвуда задрожали, и он отдёрнул руку из хватки Уитнэйла.
— Что тебе ещё? — пробормотал он, не открывая глаз.
— Ты жив?! — воскликнул Уитнэйл с облегчением.
— К сожалению, да, — ответил тот и перевернулся на другой бок, накрываясь с головой. — Проваливай из моей комнаты, — невнятно донеслось из-под одеяла.
Уитнэйл, конечно, никуда проваливать не собирался. Он собирался не спать всю ночь у постели больного.
На всякий случай он пощупал собственный пульс и тоже его не нашёл. Что ж, может, они оба уже умерли…
…он проснулся от грохота и не сразу понял, что случилось. Он сидел на полу рядом с опрокинутым стулом.
— Серьёзно, я прям ненавижу тебя сейчас, — сказал Марвуд, выглядывая из-под одеяла, как разозлённая сова из дупла. — Какого хера ты не спишь у себя в комнате?!
Поднявшись на ноги со всем достоинством, возможным в такой ситуации, Уитнэйл сначала поправил пальто и только потом рявкнул:
— Я за тебя беспокоюсь, бесчувственное ты мурло! Ты сказал, что умираешь!
— Я же не всерьёз!! Это всего лишь грипп!
— От гриппа умирают! В Харроу… — тут он понял, что из детского подвала опять что-то пролезло, и вместо продолжения презрительно запахнулся в пальто и скрестил руки на груди.
Марвуд смотрел на него воспалёнными голубыми глазами, но уже, кажется, без прежней злости.
— Я не собираюсь умирать, — сказал он. — Иди к себе.
— Нет!
Уитнэйл был абсолютно уверен, что если сейчас оставит Марвуда одного, то наутро найдёт его хладный труп.
Марвуд вздохнул так тяжело, будто держал весь небесный свод на своих плечах, потом сказал:
— Тогда раздевайся и ложись в кровать. Видимо, это единственный вариант, при котором я хоть немного посплю этой ночью.
От этого предложения Уитнэйл отказываться не стал.
Они устроились в узкой кровати вдвоём. Уитнэйл погасил ночник, но не засыпал: лежал, прислушиваясь к дыханию рядом.
В углу с ненужными мыслями валялось и давнее, никуда не годное и неподобающее чувство к соседу, которое теперь поднимало свою мерзкую голову.
Не то, чтобы они впервые спали в одной кровати: в студенческие времена как им только не приходилось ночевать! Да и в этой квартире бывало так холодно, что они порой сваливали все одеяла на одну постель и ложились под них вдвоём, опасаясь, что иначе их окоченевшие трупы найдут только по весне. Но сейчас было как будто иначе, и недобитое, недотопленное чувство шевелилось и переворачивалось, и каждое его движение причиняло боль. Уитнэйл примерялся дать ему хорошего пинка, когда Марвуд вдруг перевернулся и оказался лицом к нему.
Уитнэйл замер, слыша в темноте, как колотится его собственное сердце. Марвуд не касался его, но лежал так близко, что чувствовался жар, который от него исходил, а его дыхание обжигало плечо Уитнэйла даже через рубашку.
Марвуд обычно спал спокойно, не вертясь, разве что болтал иногда во сне. Это на Уитнэйла он жаловался: говорил, что тот во сне любит навалиться, закинуть руку и ногу на соседа, а при любых попытках столкнуть только вцепляется крепче и недовольно мычит.
Причина разъяснилась, когда Марвуд едва различимо пробормотал:
— Холодно…
Уитнэйл нерешительно придвинулся ближе. Марвуд глубоко вздохнул и заёрзал, устраиваясь поудобнее; в конце концов он свернулся клубком и прижался к груди Уитнэйла, как замёрзший котёнок.
Мерзкое чувство от этого совсем распоясалось, расцвело и подтолкнуло Уитнэйла обнять Марвуда и прижаться лицом к его макушке, не обращая внимания на то, как щекочут кудри. Научно-врачебное объяснение «согреваю больного» уже было наготове.
Уитнэйл пообещал себе, что отпинает чувство завтра. Первым же делом.
***
Марвуд нашёл полный зелени оазис и сел отдохнуть под пальмой, глядя, как качаются над головой резные листья. Он больше не испытывал жажды, только вот…
— Нет воды для пингвина, — пробормотал он.
— Конечно, есть, — сказал пингвин голосом Уитнэйла. Марвуд поглядел на него с удивлением, а тот продолжил на удивление рассудительно для существа, похожего на клок обстриженной овечьей шерсти: — Вон, смотри, вода. И другие пингвины там плещутся.
И правда: между зарослей сочной зелени блестело и переливалось озерцо, а в нём плескались и ныряли взрослые пингвины. Марвуд отпустил пингвинёнка, и тот смешно заковылял к своим, потом щучкой прыгнул в воду, подняв тучу сияющих брызг. Марвуд улыбнулся и украдкой вытер слёзы. Надо же, он справился!
— Не забывай меня, — сказал он.
Пингвинёнок вынырнул и сказал (снова голосом Уитнэйла):
— Тебя забудешь!
— Расскажи мне что-нибудь про пингвинов на память? — предложил он, и пингвинёнок фыркнул — тоже очень знакомо — но заговорил с незнакомой нежностью, смягчающей слова:
— Сколько просьб среди ночи… Ну ладно, слушай:
Весь мир — снега, а люди в них — пингвины.
Скользят они по льду своей судьбы,
И каждый мнит себя венцом творенья,
Пока не наебнётся обо льды
Но если на пути тому пингвину
Вдруг встретится ещё один пингвин,
То стужа отступает вполовину.
***
Марвуда разбудил солнечный луч, который с точностью, достойной лучшего применения, светил ему прямо в левый глаз. Он поморщился и отвернулся, не желая просыпаться, однако необычность положения всё же дошла до его сонного разума.
Открыв глаза, он понял, что прижимается щекой к груди Уитнэйла, да и вообще лежит чуть ли не на нём, а тот закинул на него руку, словно оберегая.
Марвуд поморгал, думая, не сон ли это. Но нет, всё казалось слишком настоящим: и приглушённый шум улицы за окном, и мерное дыхание спящего Уитнэйла. Чувствовал он себя лучше, хотя его одолевала огромная слабость и сонливость.
Он припомнил всё, что было вчера, и невольно усмехнулся. Уитнэйл, будто почувствовав что-то, пошевелился и приоткрыл глаза.
— Ты жив? — невнятно спросил он.
— Угу, — ответил Марвуд и снова положил голову ему на грудь. До него вдруг дошло, что вчера Уит не издевался над ним, а правда пытался помочь.
Ну, как умел.
— Спасибо, — сказал он. В ответ последовало только мычание; затем Уитнэйл зарылся второй рукой ему в волосы и, кажется, заснул.
Марвуд последовал его примеру.
Спасибо, анон, фестофик отличный!
